- Владимир Евгеньевич, сейчас все спрашивают вас про пожар в ИНИОН. Не кажется ли он символичным результатом общего отношения к академической науке?

- Я — физик и в первую очередь вижу не символы, а причины и следствия. Для меня очевидно, что серьезная нехватка финансирования приводит к неадекватным условиям хранения фондов (ИНИОН здесь еще среди лучших) и слабой обеспеченности средствами противопожарной безопасности многих академических структур — библиотек, архивов, научных коллекций.

Несмотря на это несчастье (которое, кстати, проявило сохраняющуюся академическую солидарность), хочу поздравить всех ученых с Днем российской науки и пожелать им творческих успехов и оптимизма. Сегодня многие из них работают в сложнейших условиях, ежедневно преодолевая многочисленные трудности продолжающейся реформы РАН.

Прошедший год был очень сложным для академической науки, пожалуй, одним из труднейших за всю трехсотлетнюю историю Академии наук. Поскольку реформа ведется в форсированном режиме при минимальном учете мнения ученых, проблемы возникают на каждом шагу. Тем не менее нам удалось провести бесконфликтное объединение трех академий — “большой”, медицинской и сельскохозяйственной — в одну — РАН. Мы прошли нелегкий этап принятия нового устава объединенной академии. Несмотря на сопротивление оппонентов, в нем удалось сохранить все базисные принципы академической науки — самоуправление, независимость, академические свободы, выборность и многое другое, что всегда делало академию наиболее эффективной научной организацией страны и мира.

В прошлом году только вставало на ноги Федеральное агентство научных организаций, и мы сделали все, чтобы непростой процесс передачи институтов прошел с минимальными издержками. Дай Бог, чтобы их число со временем не увеличивалось… Но главная проблема — отлучение научных институтов от самой академии — требует четкого законодательного разделения функций и компетенций между академией (руководство наукой) и агентством, на которое законом возложены финансово-хозяйственные обязанности.

- Ходили слухи, что отделение институтов придумано специально, чтобы забрать у РАН ценные здания и землю в престижных районах.

- Я принимал участие в этих дискуссиях и высказывался очень определенно и резко. Такая опасность существует, и она более чем реальна. Президент России вовремя эту опасность увидел и ввел мораторий на имущественные и кадровые изменения, на полный отрыв институтов от академической системы, на передачу их в другие ведомства. Мораторий работал в 2014 году и был продлен на 2015 год.

Это очень правильный шаг, так как, не скрою от читателей “Поиска”, почти каждый день в академию приходят люди и предлагают “освободить” нас от той или иной части имущества. На 99% этими людьми движет желание не развивать науку, а просто поживиться академической недвижимостью, землей. Появились и вузы, которые хотят поправить свой не слишком завидный научный рейтинг за счет присоединения к ним институтов академии.

К слову, Академия наук уверенно держит самый высокий рейтинг среди всех научных учреждений страны. Здесь работают 15-17% ученых, а дают они 55-60% всех научных публикаций России. По денежным затратам на одну публикацию и на одну ссылку у РАН лучшие показатели в мире. Сделать так, чтобы академия не потеряла свои передовые позиции в ходе реформирования — одна из ответственных задач, стоящих перед нами.

- Еще до реформы шли разговоры о том, чтобы вообще упразднить Академию наук. И до сих пор многие уверены, что развивать нужно, прежде всего, прикладную науку, а не фундаментальную, которой якобы только и занимается РАН.

- Это “вечнозеленая” тема. На самом деле граница между фундаментальной и прикладной наукой очень условна. Это как параллели и меридианы, которые в реальности на земном шаре не прорисованы. Специалисты знают, что хорошие фундаментальные результаты всегда находят практическое применение. Без них не было бы ни электричества, ни современных лекарств, ни мобильных телефонов, ни многого другого, что определяет облик сегодняшней цивилизации.

Проблема в том, как объяснить людям, зачем нужна фундаментальная наука. Каждый должен понять, что все достижения, включая материальные основы жизни людей, базисные элементы нашей безопасности, — это по большому счету результаты фундаментальной науки.

Россия сегодня — ведущая энергетическая держава мира. Но нельзя забывать, что запасы углеводородов в Восточной Сибири, которыми мы сейчас пользуемся, были предсказаны и открыты именно учеными Академии наук под руководством академика А.А.Трофимука. Сегодня до 55% бюджета страны наполняется именно за счет этих полезных ископаемых, дающих нам возможность пережить сегодняшние кризисные времена.

Наука снабдила жителей Земли, при собственной мощности человеческого организма в 100-150 Вт, мощью созданных машин и механизмов на уровне 10-20 кВт. Каждый из нас стал мощнее в 100 раз! За последние годы средняя продолжительность жизни увеличилась на 10 лет, в ряде стран перешагнула 80-летний рубеж. И все благодаря научным достижениям, потому что ученые раз и навсегда победили те болезни, которые раньше сводили в гроб людей в тридцатилетнем возрасте. Сейчас речь идет о том, чтобы продлить жизнь человека за 100 лет. Больше того, отвечая на пожелания коллег-кардиналов дожить до 100 лет, Папа Римский Франциск ответил, что не следует ограничивать волю Господа этими цифрами.

Именно ученые повысили урожайность растений в десятки раз и избавили человечество от предсказанной 200 лет назад Мальтусом перспективы голода из-за перенаселения Земли. Физики, создав ядерное и термоядерное оружие, спасли мир от глобальных конфликтов. Список легко продолжить.

К сожалению, в сегодняшней России наука, техника и инновации остаются в сложном положении. Доля инновационных продуктов в промышленном производстве у нас в десятки раз меньше, чем в развитых странах. Президент и правительство в условиях сегодняшнего кризиса правильно говорят о построении экономики, основанной на знаниях, на науке. Но ведь экономика — тоже наука. И специалисты Академии наук неоднократно предлагали решения, которые позволили бы нам выйти на траекторию роста.

Почему сегодня жизненно важно прислушаться к мнению ученых? Не только потому, что мы находимся в сложной геополитической ситуации. Ведущий критерий развития страны — производительность труда. По этому показателю мы в среднем уступаем передовым странам в четыре-пять раз. Давайте посмотрим, как можно кратно поднять производительность труда. Основной наш продукт — сырье. Вы не можете продать его в пять раз дороже. А вот если вы выпускаете высокотехнологическую, с высокой добавленной стоимостью продукцию, то тут новые открытия сразу дают качественный скачок. Поэтому выход для нас существует один. И заключается он в опоре на науку.

Нам нужно трезво и точно оценить перспективы России как научной державы. На мой взгляд, главный наш ресурс и основное преимущество — это люди. В России множество очень талантливых, грамотных специалистов, которые ценятся по всему миру. Откройте любой научный журнал, посмотрите список членов редколлегии, взгляните на состав оргкомитетов международных научных конференций, лауреатов научных премий и конкурсов — всюду много русских фамилий. Проблема в том, что эти люди востребованы за границей, но не на родине. Несмотря на все заклинания, бодрые рапорты и доклады чиновников, зарплата профессора у нас унизительно мала.

Сегодня, когда действуют санкции и страна объективно нуждается в импортозамещении, настало время пересмотреть приоритеты, а заодно и механизмы управления развитием науки, техники и инноваций, разделив Минобрнауки на два министерства, ответственных за образование и — отдельно — за науку. Потому что задачи, которые стоят и в образовании, и в науке, глобальны, трудны и более чем срочны. А сейчас, курируемые одним ведомством, хромают и образование, и наука.

Тот факт, что министерство, неся явно непосильную для него ношу, воюет с Академией наук вот уже 10-15 лет, противоречит здравому смыслу и не может не удручать. В наше ответственное время необходимо собрать в один кулак все наши интеллектуальные и материальные ресурсы, которые не так уж и велики. А то как бы не получилось по Черчиллю: “Для многих успех — это постоянное движение от провала к провалу со все нарастающим энтузиазмом”.

К тому же у нас, увы, нет эффективно работающей инновационной системы. Строить ее, я подчеркиваю, нужно всем вместе: и науке, и промышленности, и государству. Предстоит научиться совместной работе и прекратить схоластические разговоры о том, какая наука — вузовская или академическая — прогрессивна, а какая ущербна. Ведь еще 650 лет назад великий Томас Мор, казалось бы, поставил точку в этих спорах, дав определение науки как особого рода человеческой деятельности, направленной на получение новых знаний и на передачу их последующим поколениям.

Для чиновников такая схоластика, возможно, и привлекательна, но она, по сути, дебильно-бессодержательна для реально работающих исследователей. Большинство ученых академии одновременно преподают в вузах, а педагоги ведут активную научную работу. Не зря сказал президент страны: “Что важнее: академическая наука или вузовская? Этого спора и быть не может. Нужно ничего не разрушать”.

- В дискуссиях вокруг реформы постоянно звучит мысль о том, что ученые сами должны управлять научным процессом и чиновникам не следует их контролировать, диктовать, что исследовать. Но вспоминается СССР с его жесткой командной системой. Ведь были же и тогда выдающиеся результаты?

- Я застал те времена и хорошо помню: чиновники прямо не диктовали ученым, как, когда и какие им делать открытия. А вот в последнее время усилился бюрократический прессинг, от нас требуют горы бумаг с планами и отчетами. Предписывается сообщать, когда и на каких направлениях будут сделаны открытия и сколько статей ученые опубликуют.

В советском прошлом действительно формировались приоритеты, но в самом общем виде. Например, после войны сложилась ситуация, чреватая для безо-пасности страны, поэтому начали создавать атомные бомбы, ракеты, атомные подводные лодки, авиацию и добились впечатляющих успехов. Да, директивы шли сверху, но речь шла не о мелочной опеке ученых, а о самом общем направлении работ.

Конечно, здесь нельзя не вспомнить о разгроме генетики, кибернетики, многих разделов общественных наук. Не дай Бог, эти уроки станут забываться “эффективными менеджерами” сегодня.

- На декабрьском заседании Совета при Президенте РФ по науке и образованию говорилось, что ученым поможет укрупнение научных институтов. Вы с этим согласны?

- Много бы я дал, чтобы это могло реально помочь делу. Но мне, напротив, кажется, что здесь кроются большие риски. Подавляющее число академических институтов являются многопрофильными, в них трудятся ученые различных специальностей. И работают они над разными научными проблемами, часто ортогональными. Волюнтаристское объединение под одну, определенную начальством тему неизбежно усложнит работу научных школ, отделов и лабораторий. Им будет труднее заниматься своей тематикой, важность которой, вполне возможно, чиновники просто недооценили.

Когда в СССР делали атомную бомбу, ракеты, никто никого не сливал, не загонял ученых академии в какие-то средмашевские структуры. Напротив, в академических институтах выделялись группы компетентных специалистов (научные группы Тамма — Сахарова в ФИАН, Харитона — Зельдовича в ИХФ, группы Тихонова, Самарского в МИАН и ПМАН, Ландау — Халатникова в ИФП и т.п.), и им поручались конкретные ответственные задачи. Это не приводило к разрушению мощных научных коллективов, которые могли участвовать в иных масштабных проектах. Например, в ИХФ АН делали твердые ракетные топлива и мощные взрывчатые вещества, в ФИАН создавали лазеры и твердотельную электронику, в МИАН, ИПМ рождались ракетная техника, криптография, авиация.

Такой принцип организации фундаментальных исследований называют “программно-целевым”. Именно он позволил нашей стране осуществить впечатляющие научно-технические проекты. Этот изобретенный в СССР принцип рассматривается мировым сообществом как одно из наиболее удачных научно-организационных решений XX века. Не случайно американцы использовали его для реализации масштабных проектов типа полета человека на Луну, строительства атомного флота и т.п.

К счастью, президент страны поддержал наше с академиком Е.М.Примаковым

предложение не спешить с укрупнением и объединением институтов, дождавшись результатов пилотных проектов. Напомню его слова: “Главное здесь — не допустить механического слияния, важно сохранить эффективные дееспособные научные коллективы”.

- Мизерное финансирование науки, с которого начался наш разговор, — многолетняя хроническая боль. На Западе научные разработки щедро спонсирует бизнес, а у нас с этим просто беда.

- Наши олигархи и здесь сильно отстают. Проблема серьезнейшая. Наука США на 60-70% финансируется из негосударственных источников, а зона ответственности государства — фундаментальные исследования. У нас же совсем другая картина — на науку выделяется примерно 1% ВВП. По этому параметру мы на 25-м месте в мире. В Китае — 2,0%, США — 2,8%, Японии — 3,4%, в Южной Корее — 4,4%. С учетом размеров их ВВП это грандиозные суммы, сотни миллиардов долларов. В то же время на работу всех институтов РАН тратится около 1,4 млрд долларов — уровень одного западного университета, или 0,12% ВВП. Сегодня мы находимся на дне научного финансирования. Научные начальники не любят об этом говорить, хотя их прямая обязанность — поднять финансирование на достойный нашей страны уровень. Они, однако, предпочитают иные, более легкие, решения. Вот и создается иллюзия, что проблему можно решить простой “перестановкой кроватей”, паллиативными мерами типа реструктуризации. Если бы нашим наукоорганизаторам удалось создать достойную науку при выделяемых мизерных ресурсах — Нобелевская премия по экономике была бы им обеспечена.

А если серьезно, в сегодняшних особых условиях нам всем необходимо сложить усилия ради развития науки. То, что научный бюджет не будет сокращаться, президент особо подчеркнул совсем недавно, на заседании Совета по науке и образованию.

Действительно, основные ресурсы для науки находятся в бизнесе. Однако фундаментальная наука — “долгоиграющая пластинка”, а бизнес стремится получить прибыль “здесь и сейчас”. В свое время успешный и креативный предприниматель М.Д.Прохоров спонсировал работы по водороду в Академии наук, направив на это десятки миллионов долларов. Была большая польза. Но таких примеров совсем немного.

На Западе как? Там компании, которые хотят вырваться вперед, тратят до 25-40% своей прибыли на научные разработки. Понимают, что только так можно победить в конкурентной борьбе на поле современной экономики.

- Вернемся к российской реальности. Как бы вы оценили промежуточные итоги реформирования РАН?

- Сейчас, пройдя годичный этап реформ, мы видим, что выполнен значительный объем технической работы по передаче имущества, но к реальным проблемам науки мы только подступаем.

А ведь диагноз-то нашей науки хорошо известен. Это крайняя (до 80%) изношенность научной инфраструктуры, устаревший — часто реликтовый — приборный парк, запредельный возраст ученых…

Мы от этих проблем никуда не денемся, и нужно сосредоточиться именно на сутевых задачах. Только тогда реформы принесут ощутимую пользу, станут понятны и получат поддержку ученых страны.

- Уже давно, а после декабрьского заседания Совета при Президенте РФ по науке и образованию особенно много говорят о необходимости разделения функций РАН и ФАНО. В чем, собственно, проблема? Разве нельзя договориться?

- Сложный год трудных и болезненных преобразований показал один врожденный дефект закона о реформе — отсутствие четкого законодательного разделения полномочий между академией и ФАНО.

Главной идеей реформ является, как мы уже говорили, короткий и ясный тезис о том, что РАН отвечает за науку, а ФАНО за финансово-хозяйственное обеспечение научной работы. И это естественно — каждый должен заниматься своим делом, тем, в чем он компетентен!

По существу именно так работала академия в “золотые годы” нашей науки — при президентах М.В.Келдыше, А.П.Александрове, Г.И.Марчуке. Тогда хозяйственно-административный орган академии — Управление делами АН — был частью Совета Министров СССР, подчинялся одновременно Совмину и академии. Сегодня граница компетенций между академией и ФАНО сильно размыта и легко деформируется.

В результате складывается сюрреалистическая картина, когда центр компетенции находится в одном месте — в Академии наук, а центр управления — в другом, в ФАНО. Президентом страны дано поручение проработать юридическую сторону проблемы и подготовить необходимые бумаги. Наши юристы подготовили документы, началось их обсуждение. Простым оно, конечно, не будет. Мы настроены на честную дискуссию и на позитивный результат.

Анализируя итоги первого года реформы, мы видим, что он прошел под лозунгом: “Сделать так, чтобы ученые не почувствовали перехода от РАН к ФАНО”. Но ведь преобразования затевались не для того, чтобы ученые не почувствовали изменений, а для того, чтобы они почувствовали изменения к лучшему!

Поэтому на следующем этапе следует стремиться к тому, чтобы каждый управленческий шаг приводил к конкретным улучшениям. Не на бумаге, не в лозунгах, а в реальной научной работе. И я бы воздержался от решений, не дающих ясного, видимого, ощутимого положительного эффекта для ученых. Именно для ученых, а не для тех, кто ими сейчас управляет. Ведь согласно И.В.Курчатову: “В любом деле важно определить приоритеты. Иначе второстепенное, хотя и нужное, отнимет все силы и не даст дойти до главного”.

Только таким образом мы сможем преодолеть возникшее в результате реформ отчуждение работающих ученых от управленцев. Отсутствие контакта и диалога с учеными — один из серьезных изъянов реформы, необходимость которой назрела и ощущалась научным сообществом и к которой академия готовилась приступить сразу же после выборов президента РАН. Согласно недавнему социологическому опросу, проведенному РОМИР, только 10% ученых понимают цели и задачи проводящейся реформы. Очень мало и тех, кто считает успешным взаимодействие ФАНО и РАН.

Все помнят: президент страны был вынужден, что называется, “в ручном режиме” снимать постоянно возникающие проблемы, начиная со спасения академии от ликвидации и заканчивая введением моратория.

Еще раз скажу о “больном” — лавинообразном росте формализма, бумаго-творчества. Одним из лозунгов реформы был такой: “Освободим ученых от несвойственных для них функций. Пусть они занимаются наукой, а административную нагрузку возьмут на себя управленцы”.

На практике этот благой тезис явно не срабатывает. На ученых обрушилась бумажная лавина, которая не оставляет времени для творческой работы, убивает инициативу, выталкивает из науки молодежь и, в конечном итоге, подрывает нашу конкурентоспособность. Согласно тому же опросу РОМИР, на явное увеличение бюрократизации указывают 37% опрошенных. Это означает, что удар почувствовал отнюдь не только административно-управленческий аппарат институтов.

Надо надеяться, что это всего лишь болезнь роста ФАНО. Академия должна помочь агентству снизить бюрократическую нагрузку до минимального уровня.

Пора положить конец формализации науки и приступить к практическим действиям по ее развитию

Беседовал Юрий МИХАЙЛОВ

• Оригинал публикации на сайте РАН.

В понедельник должен состояться Совет по науке при президенте РФ, который рассмотрит ход реформы госакадемий. Многие ученые считают, что она еще, по сути, и не начиналась, потому что действовал мораторий, введенный президентом РФ на административные решения. А судя по планам и по некоторым действиям, которые предпринимаются, одни ученые хотят просить главу страны продлить мораторий. Однако другие считают, что академии надо срочно включаться в работу, стать активной, наступательной силой. Ваша позиция?

Владимир Фортов: На самом деле реформа разделяется на два этапа. Первый — годичный уже завершился. Он был достаточно четко прописан в законе, всем было ясно, что и в какие сроки делать. Например, мы передали все имущество в управление Федеральному агентству научных организаций (ФАНО), объединили три академии, приняли новый устав. ФАНО тоже выполнило свою часть работы. Словом, этот этап прошел для науки и для ученых относительно безболезненно.

А вот дальше начинается самое трудное. Надо принимать те самые административные решения, которые реально скажутся на судьбе институтов и десятках тысяч людей, а в конечном итоге на судьбе российской науки. Самое тревожное, что этот судьбоносный этап в законе четко не прописан. И нет главного: из чего мы должны исходить, совершая каждый последующий шаг реформы, и чего мы должны добиваться, то есть определиться со сроками, целями, масштабами.

По моему мнению, мы обязаны делать только те шаги, которые улучшают условия для научной работы. Если же нет прямого эффекта, если научный сотрудник, который работает в институте и делает науку, этого не почувствует, то таких шагов делать не следует.

А что реально должен почувствовать ученый ?

Владимир Фортов: Во-первых, что с него сняли бюрократическую нагрузку. Вы даже не представляете, сколько ученому сегодня приходится писать разных бумаг, отвечая на запросы чиновников. Причем это бумаготворчество нарастает как снежный ком. Постоянно идут требования: срочно дайте справку, приезжайте на совещание, представьте материалы и т.д. Писанина толщиной с «Три мушкетера»! Чем больше ученый будет писать таких бумаг, тем меньше у нас будет науки.

Что на самом деле требуется исследователю? Говорят, что идеальное место для ученого даже не там, где работают 10 нобелевских лауреатов, а где можно заниматься наукой 24 часа в сутки и семь дней в неделю. Поэтому в центре реформы должен быть не чиновник, не администратор, не эффективный менеджер, а тот, кто работает в лаборатории, кто действительно делает науку. Ему надо создать максимум условий, чтобы его голова не отвлекалась ни на что, кроме исследований.

Именно это и должно быть критерием каждого шага реформы. А что мы сегодня имеем? Диагноз нашей науки известен. Перефразируя Жванецкого, можно сказать, что у российской науки все хорошо, но ей никто не завидует. Можем ли мы делать науку мирового уровня, если изношенность основных фондов 80 процентов, если парк приборов сильно устарел, если зарплата нищенская — 20-35 тысяч рублей, если ученый не может даже мечтать купить жилье? Если наша страна на науку тратит 1,12 процента ВВП, а в ведущих странах эта цифра выше 2 процентов?

С этим вряд ли будет спорить и любой ученый, и любой чиновник. Но как сделать нашу науку эффективной? Какие выбирать приоритеты, куда вкладывать деньги? Вот что сказал замглавы ФАНО Алексей Медведев на встрече с учеными в Сибири: «Если научная задача не рождается внутри самого научного сообщества, их будет ставить государство. Оно же будет структурировать институт в соответствии со своими потребностями. Для научного сообщества — это скрытый вызов». Чем можете на него ответить?

Владимир Фортов: Понимаете, никакой самый мудрый чиновник не может управлять творчеством. Все великое рождается в одной гениальной голове. Сегодня много спорят, как выбирать научные приоритеты. Если бы можно было ученым приказать, занимайтесь этим, а вот это бросьте, то чемпионом по числу Нобелевских премий была бы Северная Корея. Если чиновники возьмутся управлять наукой, то результат будет печальным.

Я уверен, что приоритеты в науке должны формироваться снизу. Ученый, который занимается исследованиями каждый день, лучше других знает, что сегодня представляет наибольший интерес в мировой науке. Чиновника сюда и близко подпускать нельзя.

Но если существуют такие разные взгляды на сутевые вопросы, то как пойдет реформа? Ведь все участники должны быть в одной упряжке, тянуть в одну сторону. А получается, согласия нет.

Владимир Фортов: Такая ситуация не случайна. Она должна была проявиться. Дело в том, в законе о реформе госакадемий есть существенный дефект: он четко не разделяет функции РАН и ФАНО.

Но в новом Уставе РАН записано, что академия может заниматься наукой. Хотя минобрнауки было против, оно вообще намеревалось превратить академию в «клуб ученых». Устав вроде поставил все точки над «i».

Владимир Фортов: Поставил, но не все. В законе многие неопределенности остались. Поэтому в реформе заложен большой риск, о чем мы говорили с самого начала. А казалось бы, все просто: ФАНО должно отвечать за имущество, РАН за науку. Но на практике компетенции размыты. У ученых нет желания заниматься хозяйственными вопросами, а у ФАНО нередко нет ясности, где кончается хозяйство и начинается наука. Поэтому закон надо поправлять.

Но руководство минобрнауки вообще недоумевает, чем недовольны академики. Мол, у РАН появились такие функции, каких никогда не было. Она теперь может координировать все фундаментальные исследования в стране, то есть не только в академических институтах, но и в вузах, ГНЦ и т.д. Проводить экспертизу важнейших федеральных и региональных проектов, давать свое заключение по поводу важнейших государственных документов. Словом, поле деятельности у вас теперь необъятное.

Владимир Фортов: Мне трудно комментировать эти слова. Ведь РАН всегда была ведущей в сфере фундаментальных наук, да и не только фундаментальных. Ее ученые всегда определяли развитие науки в стране. Все наиболее интересные, перспективные работы любых научных организаций обсуждались с участием академии, с учетом ее мнения принимались практически все важнейшие решения, касающиеся развития страны.

И сейчас, несмотря на очевидную переориентацию денежных потоков в вузы, академические институты остаются безусловными научными лидерами страны. Они публикуют более 50 процентов статей в престижных журналах, а по эффективности вложенных денег находятся на первом месте в мире. Хотя доля финансирования академических институтов в общих расходах на науку не превышает 15 процентов.

Вы знаете, сколько академия наук получает в год разного рода бумаг, где нас просят оценить различные проекты, провести экспертизу и т.д.? Более 800. Причем по всем направлениям — сельское хозяйство, медицина, энергетика, космос, транспорт, социология и далее по списку. Вообще, что касается экспертизы, то еще со времен Петра I это было основной задачей академии. Сегодня мы готовы усилить эти функции.

Ученые постоянно ссылаются, что нашу науку держат на голодном пайке, а требуют результатов мирового уровня. Но вот один из руководителей минобрнауки утверждает, что разговоры о недофинансировании нашей науки — от лукавого. Государство сегодня выделяет столько же денег, сколько в ведущих странах. Но на Западе эта доля составляет 30 процентов научного бюджета, а у нас 70! Остальное берет на себя бизнес. Поэтому пирамиду надо перевернуть, и тогда деньги в науке появятся.

Владимир Фортов: Как перевернуть, если у нашего бизнеса нет спроса на науку? Об этой проблеме говорят много лет. Я бы считал важнейшей задачей минобрнауки создать современную и эффективную инновационную систему в России.

Предлагается создать несколько федеральных исследовательских центров, присоединив к академическим институтам мирового уровня опытные заводы, КБ и т.д. По сути, такие центры будут заниматься прикладной наукой, которая должна привлечь бизнес. И тогда пирамида перевернется.

Владимир Фортов: Конечно, всем хочется, чтобы на мировом рынке наукоемкой продукции наша доля была не один процент, а в разы больше. И хочется сделать такой рывок как можно быстрей. Но решит ли такое объединение те вопросы, о которых я говорил выше?

Чтобы ответить, надо спокойно проанализировать, что мы имеем, что хотим получить, что показывает опыт ведущих стран. Только после этого бросаться в такие революционные эксперименты. Существуют разные принципы управления научно-техническим прогрессом. Например, целевой. Вот возникла задача — сделать ракету. Можно все близкие по тематике институты, грубо говоря, загнать в одно стойло и сказать: ребята, занимайтесь только ракетой! Но рядом возникает другая задача, допустим, связанная с подводным флотом. Там немало тех же специалистов, которые уже были собраны под ракету. И как быть? Поэтому так никто в мире не делает.

Даже прикладные институты не бывают моноинститутами, заточенными под одну проблему, там есть разные группы. И когда государством ставится задача или она вырастает из логики развития научных исследований, то 10-20 процентов сотрудников института подключается к этой программе. Важно, что это не подавляет все остальные исследования. Кстати, недавно в объединительном порыве родилась идея собрать вместе Санкт-Петербургский физтех, Институт химии и силикатов, Институт почвоведения, Пулковскую астрономическую обсерваторию и Институт акушерства и гинекологии.

Вы серьезно?

Владимир Фортов: Куда уж серьезней. Хочу подчеркнуть, что наука сейчас очень мобильна, постоянно появляются новые направления исследований, и это надо понимать, уметь реагировать. Лучше всего к этому приспосабливаются небольшие коллективы. Кроме того, большие конгломераты теряют в управляемости, а головная организация получает преференции, нередко не обусловленные научными результатами.

С будущего года начнутся проверки результативности работы институтов. Вокруг системы оценок сломано много копий. Чиновники стояли за количественные показатели — число публикаций, цитирований и т.д. — академики возражали: цифры не могут дать объективную картину, только авторитетный эксперт. До чего договорились?

Владимир Фортов: Выбран промежуточный вариант. Будут учитываться и наукометрические показатели, и заключение экспертов. Но именно их мнение станет решающим. Теперь надо понять, как эта «машина» будет работать в жизни.

Помню, как Андрей Фурсенко и Дмитрий Ливанов в свое время утверждали, что мировому уровню у нас соответствуют 100-150 институтов. Именно столько и должно остаться, а с остальными надо разбираться. Не закончится подобной санацией компания по оценке институтов?

Владимир Фортов: Поэтому я и настаиваю, что каждый шаг реформы надо многократно взвешивать, подходить крайне осторожно к каждому конкретному случаю. Кстати, надо иметь в виду, что все эти системы оценок, критериев созданы для ситуации, когда в институты, скажем, немецкого Общества Макса Планка стоит длинная очередь страждущих там работать. Почему? Да потому, что там созданы все условия заниматься наукой. А у нас сегодня ситуация совершенно иная. Мы 30 лет финансировали науку по минимуму, а сейчас хотим предъявлять ей те же требования, как у богатых и благополучных. В общем, конечно, институты оценивать надо, но с учетом нашей специфики. Ясно, что надо оценивать все научные структуры, а не только отдельно академические.

Еще один давно перезревший и больной вопрос — возраст научных руководителей. Уже принято решение ограничить его 65 годами с возможностью пролонгации на пять лет по просьбе Ученого совета института. Говорят, что более 50 процентов директоров и их заместителей могут уже в ближайшее время покинуть свои кресла. Не слишком ли это радикальный шаг, когда, по сути, реформа только начинается?

Владимир Фортов: Это очень ответственная и опасная мера. И дело не только в том, что придется сменить половину руководителей. Тут надо понимать саму специфику институтов, связанных с фундаментальными исследованиями. Они создаются под лидера. А вот удастся ли найти ему адекватную замену — очень большой вопрос. Здесь подходы могут быть самые разные. Я много лет вхожу в международную комиссию по оценке институтов Общества Макса Планка. Там после смены директора начинается очень сильная проверка. Как говорится, трясут по полной программе. Заслушивают планы претендентов, вникают в каждую мелочь, а в завершение спрашивают: «Предположим, вы все задуманное реализуете, а получите за это Нобелевскую премию?» Если мнется, отвечает, не знаю, то шансов у него на пост немного. А в целом, когда в этих институтах лидер уходит, в 80 процентах случаев их закрывают. Потому, что нет достойной персоны, способной на том же высочайшем уровне продолжить его дело.

На недавней встрече с Владимиром Путиным вы предложили для реализации четыре проекта. Они касаются энергетики, транспорта, компьютерной техники. Широкую публику, думаю, они вряд ли вдохновят. Людей интересует медицина, здоровье, продление жизни…

Владимир Фортов: Между прочим, во всем мире качество жизни уже давно определяется величиной энергии, которая приходится на одного человека. Так что каждый из нас напрямую зависит от энергетики. Что касается предложенных проектов, то это лишь первая порция. У нас в заделе более 30 проектов, в том числе и в области медицины и сельского хозяйства. Их представим в самое ближайшее время. А эти выбраны потому, что абсолютно реализуемы и могут дать очень большой экономический эффект.

Когда принимался закон, немало ученых вас критиковали, говорили, что вы заняли двойственную позицию, вместо того, чтобы резко заявить о неприятии реформы. Сейчас многие ждут, что на Совете по науке вы проявите твердость в отстаивании интересов академических институтов.

Владимир Фортов: Это трудный вопрос. Не думаю, что уже пришло время рассказывать всю правду о тех драматических событиях. Поэтому людям приходиться судить на основании каких-то внешних проявлений той острой борьбы, которая велась и ведется сейчас за будущее нашей науки. Скажу лишь, что наше научное сообщество проявило в те дни поразительную сплоченность и глубокую принципиальность. Фактически были использованы все способы диалога. А диалог с президентом страны привел к значительному улучшению закона о реформе. На предстоящем Совете по науке этот диспут будет продолжен, и мы надеемся на законодательное разделение компетенций между РАН и ФАНО. О чем я уже говорил выше. Уверен, это жизненно необходимо нашей науке.

Визитная карточка

Владимир Евгеньевич Фортов родился в г. Ногинске Московской области. В 1968 г. с отличием окончил Московский физтех, а уже через восемь лет защитил докторскую диссертацию.

Он один из самых авторитетных в мире ученых, работающих в области физики плазмы, энергетики, мощных ударных и детонационных волн и физической механики. Им разработаны различные установки и методы для изучения физических свойств вещества в экстремальных условиях. Фортов участвовал в международном проекте ВЕГА изучения космическими аппаратами кометы Галлея, в исследованиях столкновения кометы Шумейкеров-Леви с Юпитером, в Международном проекте Deep Impact по бомбардировке кометы Темпл. Значительная часть его исследований связана с оборонной тематикой.

Помимо научной деятельности Владимир Фортов — один ведущих организаторов науки. Он возглавлял Российский фонд фундаментальных исследований, работал заместителем главы правительства РФ, председателем Государственного комитета РФ по науке и технологиям.

Он автор более 500 научных работ и 30 монографий, переведенных на иностранные языки. У него высокий международный индекс цитирования (7745) и индекс Хирша (42). Научные работы Фортова признаны во всем мире. Он член многих академий и научных обществ, в частности, Германского общества Макса Планка, Национальной инженерной академии США, Королевской инженерной академии Великобритании, Королевской инженерной академии Швеции, Европейской академии наук, Международного планетарного общества, Американского физического общества, является почетным членом десяти университетов мира. Ученый награжден многими престижными научными наградами, среди них премии Бриджмена, Макса Планка, Ханса Альфвена, Гласса, Дж. Дюваля, Сократа, Золотой медалью ЮНЕСКО А. Эйнштейна и т.д.

Он лауреат Государственных премий СССР и России, нескольких премий правительства, кавалер орденов Почетного легиона (Франция), «Крест за заслуги» (ФРГ); королевы Виктории (Великобритания) и т.д.

• Оригинал публикации

По словам Фортова, эти проекты он представил в минувший вторник на встрече с президентом РФ Владимиром Путиным.

Новая энергетика

Первый проект связан с внедрением в российской энергетике парогазовых установок, отметил глава РАН.

«Эти установки позволяют очень эффективно переводить тепло в работу. КПД этих машин — на уровне 62 процентов. А современные наши теплоэлектростанции работают с КПД 35 процентов. Видно, что есть гигантский резерв», — пояснил Фортов. Он добавил, что парогазовые установки можно использовать и в «малой» энергетике.

Второй проект связан с «умными» электросетями.

«Наше сетевое хозяйство изношено процентов на 60-70. Из-за этого большие потери в сетях», — сказал Фортов, добавив, что для снижения аварийности целесообразно использовать «некий симбиоз силовых сетей и информационных технологий».

«Ставятся в большом количестве разные датчики, которые волоконными линиями соединены с системами управления, с ЭВМ — это искусственный интеллект. Если что-то где-то вышло из строя, то эта система принимает решения, как обойти аварийный участок, куда оптимальнее перебросить энергопотоки и какие мощности при этом задействовать», — сказал Фортов.

По словам главы РАН, такие системы позволяют существенно повысить надежность электросетей и радикально снизить потери в них.

«Кроме того, под «умные» сети есть ряд технологий, которые предлагает Академия наук. Например, взрывные размыкатели, которые позволяют отключать аварийные участки сетей, системы имитации ударов молний в линии электропередачи, накопители электроэнергии», — добавил Фортов.

Развитие Сибири

Следующий проект посвящен солидарному опережающему развитию Сибири.

«Этот проект разработали (глава РЖД) Владимир Якунин, (ректор МГУ) Виктор Садовничий и академик Геннадий Осипов», — отметил Фортов.

«Идея в том, что на основе новых технологий скоростного железнодорожного транспорта пустить ветку рядом с Транссибом с возможным выходом на Чукотку и дальше через Берингов пролив на американский континент», — добавил он.

Этот проект позволит развить в Сибири промышленность и заселить ее обширные регионы, отметил Фортов.

«Четвертый проект — это суперЭВМ. Его предложит Институт прикладной математики имени Келдыша. Речь о том, чтобы создать мощную (вычислительную) машину с соответствующим математическим обеспечением», — добавил Фортов.

• http://www.ras.ru/news/shownews.aspx?id=b25f5665-eb35-4a7c-b7ef-b2e1019d3ba6#content